Поиск произведения
Поиск произведения

Самсон-борец

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: Самсон. Маной, отец Самсона. Далила, жена Самсона. Гарафа из Гефа. Служитель храма Дагонова. Вестник. Хор — евреи из колена Данова. Место действия — перед тюрьмой в Газе. Самсон Направь мои незрячие шаги
Еще чуть дальше, вон к тому пригорку.
Там можно выбрать меж жарой и тенью;
Там посижу я, раз мне выпал случай
Расправить перетруженную спину,
Которую я гну весь день в темнице,
Где, пленник, пленным воздухом дышу —
Сырым, промозглым, затхлым, нездоровым;
Вот здесь, куда дыханье ветерка
Приносит утром свежесть и прохладу,
Ты и оставь меня. Сегодня, в праздник
Дагона, их лжебожества морского,
Не трудится никто из филистимлян,
И я благодаря их суеверью
В безлюдном этом месте, где не слышен
Шум городской, могу хотя б на миг
Нечаянному отдыху предаться,
Но только плотью, а не духом, ибо,
Едва наедине я остаюсь,
Меня, как кровожадный рой слепней,
Смертельно начинают жалить мысли
О том, чем был я встарь и чем я стал.
О, разве ангел, схожий видом с богом,
Родителям моим явившись дважды,
Им не предрек, что будет сын у них,
Как будто это — важное событье
И благо для потомков Авраама,
После чего опять исчез, растаяв
В огне, на камне жертвенном пылавшем?
Так неужель я, божий назорей,
Для подвига предызбранный с пеленок,
Взращен был лишь затем, чтоб умереть
Слепым рабом и жертвою обмана,
Вращая жернов под насмешки вражьи
И силу, что творец мне даровал,
Как подъяремный скот, на это тратя?
О! При столь дивной силе пасть так низко!.
Господь предвозвестил, что я Израиль
От ига филистимского избавлю.
Где ж ныне этот избавитель? В Газе,
На мельнице, средь узников в цепях,
Он сам под филистимским игом стонет.
Но нет! Мне ль в божьем слове сомневаться?
Кого как не себя винить я должен,
Коль скоро только по моей вине
Предсказанное не осуществилось?
Кто как не я, безвольно уступив
Слезам и настояньям женским, с тайны,
Мне вверенной, сорвал печать молчанья,
Сказал, откуда черпаю я силу,
И научил, как подорвать ее?
О, слабая душа в могучем теле!
Беда, коль разум вдвое не сильнее
Телесной силы, грубой, неуемной,
Самонадеянной, но беззащитной
Перед любым коварством. Он — хозяин,
Она — слуга. Недаром у меня
Ее источник — волосы. Тем самым
Бог дал понять, сколь дар его непрочен.
Довольно! Грех роптать на провиденье,
Преследующее, быть может, цели,
Умом непостижимые. Одно
Я знаю: сила — вот мое проклятье.
Она причина всех моих несчастий,
Любое из которых не оплакать
Мне до смерти, а слепоту — подавно.
О, горшая из бед! О, жребий, с коим
Нейдут в сравненье цепи, бедность, старость —
Ослепнув, в руки угодить врагам!
Свет, первое творение господне,
Для глаз моих померк, лишив меня
Всех радостей, что скорбь смягчить могли бы.
Я жалче, чем последний из людей,
Чем червь — тот хоть и ползает, но видит;
Я ж и на солнце погружен во тьму,
Осмеянный, поруганный, презренный.
В тюрьме и вне ее, как слабоумный,
Не от себя, но от других завися,
Я полужив, нет, полумертв скорей.
О, мрак среди сиянья, мрак бескрайный,
Затменье без просвета и надежды
На возвращенье дня!
О, первозданный луч и божье слово:
«Да будет свет. И стал повсюду свет!» —
Зачем оно ко мне неприменимо?
Луч солнца для меня
Утратил прежний блеск,
Поблекнув, как луна,
Когда она заходит пред зарею.
Но если жизни нет без света, если
Он сам почти что жизнь и если верно,
Что он разлит в душе,
А та живет в любой частице плоти,
То почему же зреньем наделен
Лишь глаз наш, хрупкий, беззащитный шарик,
И почему оно — не ощущенье,
Присущее всем членам, каждой поре?
Тогда б я не был изгнан в область мрака,
Где, отлучен от света, свет храню
И где, полуживой, полумертвец, —
О горе! — не в могиле похоронен,
А сам себе служу ходячим гробом
И потому лишен
Тех преимуществ, что дает кончина, —
Бесчувственности и забвенья мук,
И ощущаю во сто крат острее
Все беды и невзгоды,
Что пленнику сулит
Жизнь меж врагов жестоких.
Но что это? Шаг многих ног я слышу.
Толпа сюда валит. Неужто снова
Язычники пришли полюбоваться
На мой позор, чтоб по своей привычке
Насмешками усугубить его? Хор Вот он, вот он! Замедлим шаг,
Чтоб в слепца испуг не вселить.
О рок превратный, казнь беспримерная!
Видите, как он простерся, поверженный,
В пыль уткнувшись лицом,
Словно устал бороться,
Словно утратил надежду,
Грязным рваным рубищем рабским
Еле прикрыт.
Ужель глаза не лгут? Ужели это он,
Тот прославленный воин,
Тот Самсон, что сражал, безоружный,
Самого грозного зверя и недруга,
Льва растерзал, словно лев козленка,
Шел на врагов с руками голыми.
В строй их железный,
Блещущий бронями халибской выделки,
Острыми копьями ощетиненный,
Смело врывался, презрев опасность;
Тот, чей единый взмах
Сеял смерть во вражьих рядах;
Тот, чья поступь неодолимая
В бегство язычников обращала?
Львом он кидался на рать аскалонскую,
Наихрабрейших принуждая
Тыл показывать иль взметать
Прах придорожный нашлемными гребнями.
В Рамаф-Лехи, избрав оружием
Меч костяной — ослиную челюсть,
Тысячу он сразил необрезанцев,
Цвет язычников Палестины.
В Газе сорвал он ворота и, на плечи
Вскинув с запором и косяками,
Словно титан-небодержец эллинский,
Снес их на холм над дорогой хевронскою,
Где исполины некогда жили.
Что ему тяжелей —
Рабство иль слепота,
Эта тюрьма в тюрьме,
Где беспросветен мрак?
Зрячий порой напрасно сетует,
Что дух его — пленник плоти.
Нет, лишь душа того, чье зренье отнято, —
Подлинно узница,
Замкнутая в ночи телесной,
Коей скончанья нет,
Ибо внешний не может свет
Вспыхнуть там, где навек
Внутренний свет померк.
Ты, чья судьба — подтвержденье
Непостоянности счастья,
В горе нет тебе равного,
Ибо с вершины славы неслыханной,
Всюду чтимый молвой,
Пал ты до самых глубин бесчестия,
Хоть до сих пор никто во вселенной
Ни от своих отцов,
Ни по прихоти случая
Не был щедрей, чем ты, несравненный,
Первый среди бойцов,
Взыскан силой столь же могучею. Самсон Слова доходят до ушей моих,
Но я не различаю смысла их. Хор Он говорит. Подойдем… Воитель,
Слава Израиля встарь, ныне — скорбь,
Здесь мы, твои друзья и соседи.
Из Естаола и Цоры пришли мы,
Чтобы тебя проведать, поплакать
Вместе с тобой иль тебя утешить
Добрым советом, затем что лечит
Раны души, словно бальзам,
Теплое слово участья. Самсон Я рад, что вы пришли. Теперь я знаю
Уже по опыту — не понаслышке,
Сколь часто — исключения не в счет! —
С фальшивою монетой схожа дружба.
Друзья вкруг нас роятся в дни удачи;
В беде ж, когда они всего нужней,
Их нет как нет. Вы видите, сколь много
Обрушилось несчастий на меня.
Но горшее меж ними, слепота,
Меня не удручает: будь я зрячим,
Мне на людей глядеть мешал бы стыд,
Затем что я, как безрассудный кормчий,
Мне небесами вверенный корабль
Разбил о скалы, за одну слезинку
Предательнице выдав тайну силы,
Которую вдохнул в меня создатель.
О, видно, ныне прозвищем «Самсон»
На улицах в насмешку величают
Глупцов, что сами на себя беду
Накликали, как я, кому господь
Дал много сил, а вот рассудка мало!
Быть не слабее тела должен ум.
Несоразмерность их меня сгубила. Хор Нет, не ропщи на промысел всевышний:
Всегда коварным женам мудрецы
В обман давались и даваться будут.
Не упрекай себя — и без того
Сверх меры тяжек груз твоей печали.
Но, говоря по правде, странно нам,
Что филистимлянок предпочитал ты
Своим одноплеменницам, нисколько
Не менее пленительным и знатным. Самсон В Фимнафе взял я первую жену,
Хоть мать с отцом сердились, что вступаю
Я с иноверкой в брак. Они не знали,
Что мною движет бог, что тайный голос
Не упускать велит мне этот случай
Приняться за осуществленье дела,
К которому с рожденья призван я,
И от врагов освободить Израиль.
После ее измены я пленился
Змеей моей, чудовищем прекрасным,
Далилой, девой, жившей на долине
Сорек, — и каюсь в том, хоть слишком поздно, —
Я полагал, что делаю и это
Все с той же прежней целью — чтоб прогнать
Гонителей Израиля. Однако
За все в ответе не она, а я,
Кто сдал — о, слабость! — цитадель молчанья
Под натиском трескучих женских слов. Хор Ты никогда — в том мы тебе порука —
Не упускал возможности восстать
На филистимлян, что гнетут Израиль,
Но все ж его сынов не спас от рабства. Самсон Виной тому не я — вожди колен,
Правители Израиля, которым,
Когда они узрели, что творю
С врагами я один по воле бога,
Уразуметь их трусость помешала,
Что час освобождения настал.
Бахвалиться я не пошел пред ними —
Пускай деянье деятеля славит;
Они ж молве о подвигах моих
Не посчитали нужным внять, покуда
Владельцы филистимские не вторглись
С войсками в Иудею, чтоб меня
Схватить в ущелии скалы Етама,
Где я засел, но не спасенья ради,
А с целью истребить их рать сполна.
Меж тем, сойдясь туда, сыны Иуды,
Чтоб край спасти, меня решили выдать;
Не убивать меня я взял с них слово,
И сдался, и связать себя позволил
Двумя веревками, и отведен
Был к необрезанцам, где с рук моих,
Как лен перегоревший, спали путы
И поразил я челюстью ослиной
Всех филистимлян, кроме убежавших.
Когда б в тот день пошел за мной Израиль,
Сегодня башни Гефа были б наши
И стали б господами мы, рабы.
Но разве для народов развращенных,
Что впали в рабство за свои грехи,
Ярем привычный не милей свободы,
Покой трусливый не милей борьбы?
Что избавитель, посланный им богом,
У них стяжает? Зависть, недоверье,
Презренье. Что б для них он ни свершил,
Они его в опасности покинут,
За подвиги ему хулой заплатят. Хор Речи твои нам напомнили,
Как Пенуэл и Сокхоф презрели
Их спасителя Гедеона
В день, когда царей мадиамских
Он с дружиной преследовал;
Как сгубили б ефремляне
Иеффая, чье красноречие
Лучше меча защищало
Землю Израиля от аммонитян,
Если б не сокрушила
Смелость его их спесь и силу
В битве, где всех перебили,
Кто «шибболет» не выговаривал. Самсон К их именам прибавьте и мое.
Но мною пренебречь народ мой вправе,
А вот свободой, божьим даром, — нет. Хор Праведными считать
Нам господни пути
Следует, коль не желаем мы
В вечных потемках скитаться.
Может только глупец,
Мнящий, что он — мудрец,
Спорить с божественным провиденьем. Но часто, усомнившись в нем, вступаем
Мы на стезю, что небу неугодна,
Даем греховным мыслям волю,
Идем от заблужденья к заблужденью,
И господа гневим, впадая в них,
И множим бремя вин своих,
Не обретая удовлетворенья. Тщась безграничного ограничить,
Его подчинить завету,
Которым нас — не себя связал он,
Мы не видим, что волен
Он своего избранника
Выше всех заповедей поставить.
Кто ж толковать закон
Может лучше законодателя? Разве иначе он, всемогущий,
Средств не нашел бы воспрепятствовать
Браку героя,
Что чистоту был блюсти обязан,
Дабы спасти свой народ от рабства,
С этой языческою коварной
Блудною тварью? Смолкни ж, рассудок! Довольно умствовать!
Хоть нам и кажется,
Будто виной всему сам назорей,
Грех не на нем, а на ней, распутной. Слышишь, Самсон, шаги? Подходит
К нам твой отец седоволосый,
Старец Маной. Прими,
Как подобает, родителя. Самсон Увы! При этом имени тоска
И стыд меня объемлют с новой силой. Маной Коль вы, собратья по колену Дана,
От коих, старец немощный, отстал я,
Сюда, в страну врагов, свой юный шаг
Направили из уваженья к другу,
Который встарь был славен, а теперь
Стал пленником, — ответьте, где мой отпрыск. Хор Вот он, кому не видел равных мир
В величии вчера, в позоре ныне. Маной О, страшное паденье! Неужели
Передо мной Самсон непобедимый,
По силе равный ангелам, гроза
Язычников, в чьи города входил он,
Отпора не встречая; тот, кто прежде,
Один собою войско заменяя,
На вражью рать кидался и кого
Сегодня на длину копья к себе
Трус не подпустит. О, сколь неразумны
Мы, веря в наши силы! О, сколь часто
То благо, о котором просим мы,
Оказывается проклятьем нашим!
Бесплодности стыдясь, я о потомстве
Молил творца, и у меня родился
Сын — да какой! — сородичам на зависть.
Но кто из них судьбою поменялся б
Со мной теперь? О, для чего господь
Мне внял, взыскав меня безмерным счастьем?
Зачем его щедроты нам желанны,
Коль скоро, словно жалом скорпион,
Нас каждый дар его язвит бедою?
Зачем два раза ангел низлетал,
Велев вскормить ребенка чистой пищей,
Как редкое священное растенье,
Что всех дивит в дни краткого расцвета?
Неужто лишь затем, чтобы, обманут,
Взят в плен, закован, ослеплен, осмеян,
Томился в доме узников мой сын?
Мне кажется, того, кто избран богом,
Не должно б небесам, хотя бы в память
Деяний славных, совершенных им,
Постыдной рабской участью карать
За слабости его и заблужденья. Самсон На бога не дерзай роптать, отец.
Заслужены мной все мои несчастья —
Лишь я виновник и причина их.
Да, мой позор безмерен, но безмерно
И безрассудство: я обет нарушил
И выдал хананеянке коварной,
Язычнице и нашему врагу,
Мне господом доверенную тайну,
А я ведь знал на опыте, чем это
Чревато: разве мне не изменила
Фимнафка, выдав тайну, что открыл
Я ей на ложе брачных наслаждений,
Соперникам моим, за мной следившим
И угрожавшим ей? С чего ж я взял,
Что будет мне верней жена вторая,
Которая в разгаре нашей страсти
Уже успела, даже не деньгами,
А обещаньем денег соблазнясь,
Зачать ублюдка — замысел измены?
Она ко мне три раза приступала,
Чтоб выведать упреками и лестью,
Слезами и объятьями, в чем сила
Моя и как меня ее лишить.
Я трижды обманул жену и к шуткам
Все свел, хоть убеждался всякий раз
В ее бесстыдстве, дерзости, коварстве
И, более того, в презренье злобном,
С каким она меня пыталась сделать
Изменником перед самим собой.
Тогда в четвертый раз она пустила
В ход женские ухватки и уловки,
Мне докучая ими день и ночь
В часы, когда усталому супругу
Особенно нужны покой и отдых,
И сдался я, и сердце ей открыл,
Хоть мог бы, будь я чуточку мужчиной,
Отринуть домогательства ее.
Но шею сам, обабившись, подставил
Я под ярмо. О, мерзость! О, пятно
На чести и на вере! За поступок,
Раба достойный, рабством я наказан,
Но даже в рубище, вращая жернов,
Не ниже, не постыдней, не бесславней
Я пал, чем став невольником блудницы,
И нынешняя слепота моя
Все ж не страшнее слепоты духовной.
Мне мой позор увидеть не дававшей. Maной Я браки, сын, твои не одобрял,
Но ты твердил, что по внушенью неба
Вступаешь в них, чтоб обрести возможность
Вред причинить врагам израильтян.
Теперь я убедился, что, напротив,
Ты этим только недругам помог
В плен взять тебя, что плотские соблазны
Тебя лишь побудили преступить
Священный твой обет — хранить молчанье,
Хоть соблюсти его ты в силах был.
Да, тяжко, непомерно тяжко бремя
Твоей вины. Ты горько поплатился,
Но горшая расплата — впереди.
У филистимлян в Газе нынче праздник:
Там будут жертвы приносить Дагону
И восхвалять его на все лады
За то, что он от рук твоих, Самсон,
Столь многих нечестивцев истребивший,
Спас остальных и отдал в руки им
Тебя, слепец и узник беззащитный.
Сброд необрезанный, вином упившись,
Дагона станет громогласно славить,
А бога, кроме коего нет бога,
Хулить и осмеянью предавать,
И то, что в этом ты, Самсон, виновен,
Есть самая ужасная из кар,
Наипостыднейший позор, которым
Себя и отчий дом ты запятнал. Самсон Отец, я сознаю, что мой проступок
Дагона превознес и возвеличил
Среди язычников; что этот праздник
Они справляют по моей вине;
Что посрамил я господа на радость
Всем идолопоклонникам безбожным;
Что подорвал в Израиле я веру,
Вселив сомненье в тех, кто сердцем слаб
И склонен к почитанию кумиров.
И это — глубочайшая из ран
Моей души: из-за нее лишились
Покоя разум мой и сна — глаза.
Одним я утешаюсь: для борьбы
Я больше не гожусь, а значит, вступит
Бог Авраама в спор с Дагоном сам.
Меня сломив, мнит идол филистимский,
Что господу он в силах бросить вызов
И вознестись над ним, но царь небес
Восстанет, чтоб свое святое имя
Опять победоносно утвердить.
Дагон падет, и скоро пораженье
Потерпят почитатели его,
И отберут у них все, что коварством
Они отнять сумели у меня. Mаной Ты прав в своей надежде, и считаю
Я речь твою пророческой: господь,
Я в том уверен, не позволит долго
Над славою его врагам ругаться,
А слабодушным спрашивать себя,
Кто выше — он или Дагон. Но должен
Я участь облегчить твою покуда.
Не допущу я, чтоб вот так, забытый,
В темничном доме мерзостном ты чах.
Нашел я меж владельцев филистимских
Таких, что выкупить тебя позволят,
Коль скоро ты им больше не опасен
И жажда мести в них утолена
Теперь, когда ты столько муки принял
И ввергнут в рабство, худшее, чем смерть, Самсон На хлопоты, отец, не трать напрасно
Ни труд, ни время. Дай мне здесь остаться,
Чтобы мой грех — позорную болтливость
Заслуженною карой искупить.
Чужую тайну безрассудно выдать,
То, что нам друг доверил, разгласить
Есть гнусность, за которую от нас
Отшатываются с презреньем люди,
Якшаться не желая с болтунами,
Чей лоб печатью глупости клеймен.
А я, преступной слабости поддавшись,
Огласке предал божью тайну, то есть
Свершил проступок, за который в бездну
Был ввергнут, по языческим преданьям,
На вечные мученья некий царь, Mаной Раскаивайся, сын, в своей ошибке,
Но все ж во вред себе не поступай.
Избегнуть — коль возможно это — казни
Долг самосохранения велит.
Пусть приговор тебе выносит небо,
И пусть его приводит в исполненье
Господня длань, а не твоя. Быть может,
Смягчится бог и грех отпустит твой.
Тот, кто творца, с покорностью сыновней
Приемля жребий свой, о жизни молит,
Скорей пробудит милосердье в нем,
Чем тот, кто умереть упорно жаждет
Не потому, что прогневил творца,
А потому, что на себя разгневан.
Так не препятствуй же моим попыткам.
Кто знает, не угодно ли творцу,
Чтоб, к нам вернувшись, в дом его священный
Явился ты для жертвоприношенья
И вымолил прощение себе? Самсон Да, о прощенье я молю, но жизни
Не нужно мне. Когда-то, полн надежды,
Высоких помыслов, отваги юной,
Для подвига предызбранный с рожденья,
Меж смертными сильнейший и уже
Столь громкие деяния свершивший,
Что славою затмил сынов Енака,
Бесстрашием подобен полубогу,
Во всех вселяя страх и восхищенье,
Я проходил по вражеской земле,
Где не дерзал никто принять мой вызов.
И я же, обезумев от гордыни,
Попался в сеть притворных слов и ласк,
Размяк от сладострастья и почил
Челом, увенчанным святой порукой
Моей дотоль несокрушимой мощи,
На похотливом лоне лживой шлюхи,
Которою, как валух, был острижен,
Обезоружен, сил былых лишен
И недругам на поруганье выдан. Хор Но ты же подавил в себе любовь
К вину, что стольких воинов сразило,
И жажду, не прельщаясь ароматом
Рубинового этого напитка,
Что веселит богов и человеков,
Лишь ключевой водою утолял. Самсон Да, лишь холодной и прозрачной влагой —
Тем молоком природы, что алеет
В ручьях и реках под лучом багряным
Проснувшегося дня, я освежался,
Чуждаясь тех, кто голову себе
Хмельным и буйным соком лоз дурманит. Хор О, безрассуден тот, кто почитает
Вино залогом нашего здоровья,
И своему сильнейшему бойцу
Бог запретил его вкушать недаром,
Из всех напитков разрешив лишь воду. Самсон А смысл какой в воздержности моей,
Коль худшему соблазну я поддался?
Что толку защищать одни ворота,
Врага из бабьей трусости в другие
Впуская? Чем могу я, ослепленный,
Поруганный, раздавленный, бессильный,
Полезен быть народу своему
И делу, мне порученному небом?
Не тем ли, что сидеть у очага,
Как трутень, буду, жалость возбуждая
В прохожих людях кудрями густыми,
Нагробьем жалким сил моих былых,
Пока от неподвижности под старость
Не онемеют члены у меня?
Нет, здесь хочу я спину гнуть, покуда
Не подавлюсь дурандой, рабским кормом,
Иль паразиты не сожрут меня
И не положит смерть предел желанный
Страданиям и горестям моим. Mаной Ужель врагам поставишь ты на службу
Тот дар, что получил, чтоб им вредить?
Нет, лучше уж не то что будь лентяем —
В параличе лежи, но только дома.
Однако тот, кто ямину разверз
В сухой земле, чтоб после жаркой битвы
Тебя не погубила жажда, властен
В твоих очах опять затеплить свет,
Чтоб лучше ты служил творцу, чем прежде.
Зачем иначе снова у тебя
Источник силы — кудри отросли бы?
Верь, божья мощь не зря в тебе жива —
Господний дар без цели не дается. Самсон Нет, тайный голос шепчет мне другое;
В пустых моих глазницах свет не вспыхнет,
И жизни свет во мне померкнет тоже,
И скоро я уйду в двойную ночь.
Мой дух надломлен, не сбылись надежды,
Всем естеством я от себя устал.
Прошел стезею славы и позора
Я до конца и ныне твердо знаю:
Уже не долго отдыха мне ждать. Mаной Не верь дурным предчувствиям, внушенным
Той черной меланхолией, которой
Напитаны все помыслы твои.
А я, мой сын, отцовский долг исполню
И вызволю тебя — или за выкуп,
Или иначе. Будь же поспокойней
И утешеньям дружеским вонми. Самсон О, живет моя боль не только
В ранах и язвах плоти,
В неисчислимых недугах
Сердца, чрева, груди —
Ею душа полна.
Тайно она
Вкралась в мысли наичистейшие,
В самые недра сознанья,
Словно кости и члены,
Пытке невидимо и безгласно
Их подвергая всечасно.
Горе снедает меня
Всякой хвори быстрей,
Ибо жжет оно и заражает,
Словно рана смертельная,
Дух мой, который уже
Черным тленьем смердит.
Жалят мысли, мои мучители,
Сердце там, где оно уязвимей,
В нем распаляя жар, которого
Не остудят травы целебные,
Снадобья лекарей и весенний
Ветер с вершин, снегами покрытых.
Сон себе могу я вернуть
Лишь всезаглушающим опием смерти,
Коей, покинутый небом,
Я в отчаянье жду.
Стал я еще во чреве матери
Божьим избранником,
Как было предсказано дважды ангелом.
В строгой воздержности
Я возрастал под оком господа.
Вел он меня в сражениях
С полчищем необрезанцев
К подвигам, непосильным для смертных,
Ныне ж меня он забыл и выдал
Недругам, на которых
Шел я войной по его веленью.
Зренья навеки лишенный, беспомощный,
Я оставлен в живых для того лишь,
Чтоб язычникам быть посмешищем.
Мне надежд — и тех не даровано;
Нет от моих страданий лекарства.
Лишь об одном небеса я молю —
Чтоб моим бедам несчетным
Смерть поскорей предел положила. Хор Сотни раз уже повторено
Мудрецами наших дней и древности,
Что терпенье — высшая из доблестей,
Что должны мы стойки быть в превратностях
Быстротечной жизни человеческой.
В книгах мы находим
Доводы, советы, наставления
Страждущим в облегчение,
Только все слова их благозвучные
Праздным краснобайством кажутся
Или раздирают слух несчастному,
Коль не находит он
Сам в себе тот ключ утешения,
Чьею влагою дух подавленный
Освежает и подкрепляет. Боже, странен жребий людской!
Длань твоя то строго, то кротко
Дней наших бег короткий
То ускоряет, то замедляет,
Чем отличает нас
Как от ангелов, так и от беззаботных
Глупых животных.
Что говорить о людях обычных,
Суетных, безличных,
В мир пришедших, чтоб сгинуть бесследно,
Как однодневные мотыльки,
Коль и от тех, кто твоею милостью
Взысканы, ибо тобой предызбраны
К подвигам ради блага
Веры твоей, твоего народа,
Часто в самый полдень их славы
Вдруг отвращаешь ты
Лик и десницу свою, словно сам же к ним
Не был прежде столь щедр,
Словно тебе они плохо служили? Стоит хоть малость им оступиться,
Ты за ошибку казнишь жестоко:
Взлет их высок был, но глубже падение
В пропасть забвения,
Дна которой не видит око,
Часто ты обрекаешь их
Плену или мечу язычников,
Иль суду выдаешь неправому,
Иль толпе дозволяешь неблагодарной
Бросить останки их псам и стервятникам.
Если же смерти они избегли,
Им в удел назначаешь ты
Старость до срока, недуги
И нищету.
Хоть наказанье ими заслужено,
Их оправданье — в его чрезмерности,
Ибо и к правым, и к виноватым,
Господи, ты равно беспощаден. Смилуйся же над своим воителем,
Славы и мощи твоей воплощением,
Участь его облегчи, коль возможно,
Призри на горе его безысходное,
Дай ему отдых от долгой муки.
Кто это? Женщина иль виденье?
К нам она движется,
Как ладья величавая,
Что из Тарса путь
Держит к островам
Иавана иль
В отдаленный Гадес,
С гордо разубранной палубой,
Под парусами, вздутыми
Ветром угодливым и попутным.
Запах амбры о ней возвещает.
Вслед ей толпой прислужницы шествуют.
Знатной она филистимлянкой кажется.
Это жена твоя, это Далила,
Мы узнали ее. Самсон Моя жена? Изменницу гоните! Хор Как гнать ее, коль, глянув на тебя,
Она челом склонилась долу, словно
Росою переполненный цветок,
И ей уста раскрыть мешают слезы,
Бегущие по шелку покрывала?
Но тсс! Сейчас она заговорит. Далила Колеблясь, робким шагом шла сюда я
К тебе, Самсон: меня пугал твой гнев,
Который, спору нет, заслужен мною,
Хоть я и не предвидела последствий
Поступка своего. Но коль слезами
Грех можно искупить, я за него
Сторицей заплатила. Не считаю
Я это оправданием, и все ж
Поверь, что лишь супружеской любовью,
Сомнения и страх преодолевшей,
Приведена я в этот дом темничный,
Чтоб вновь твой лик увидеть, чтоб узнать,
Как можно облегчить твои страданья
И заслужить прощение твое
За все, чему виной мое безумство,
А более всего — судьбина злая. Самсон Гиена, прочь! Оставь свои уловки,
Оружье лживых женщин, что сперва
Нас предают и клятвы преступают,
А после с покаянным видом молят
Простить их и с притворными слезами
Блаженство нам сулят лишь для того,
Чтоб вызнать, где предел долготерпенью
Мужчины и каким путем играть
На слабостях его иль силе можно.
Затем, но осторожней и ловчей,
Они вновь начинают строить козни,
Дурача самых мудрых между нами,
Кому не позволяет доброта
Ответить на раскаянье отказом.
Вот так и чахнем мы до смерти в кольцах
Змеи, что на своей груди пригрели,
А то и сразу погибаем в них,
Как я погиб — потомству в назиданье. Далила Нет, выслушай меня, Самсон. Не тщусь
Я грех свой извинить иль преуменьшить,
Но если ты оценишь беспристрастно
Всю совокупность обстоятельств дела —
Не только против, но и за меня,
Я полагаю, ты меня простишь
Иль хоть поменьше будешь ненавидеть.
Во-первых, за свершенный мной проступок
В ответе любопытство и болтливость,
Две слабости, что вечно побуждают
Наш женский пол выведывать сперва,
А после разглашать чужие тайны.
И разве сам не проявил ты слабость,
Настойчивости женской уступив
И мне назвав своей источник силы?
Ты сам пример мне подал. Виновата
Я в том, что тайну выдала врагам;
Ты — в том, что женщине ее доверил.
Ты — первый враг себе, я — лишь вторая.
Так пусть же слабость оправдает слабость,
Затем что обе суть родные сестры,
И чтоб тебя за слабость не корили,
Не упрекай и ты меня за то,
Что не сильней тебя я оказалась.
А вдруг поступок мой был продиктован
Не злобой, как ты мнишь, а лишь любовью
И ревностью, которые и мне,
Как прочим смертным, свойственны? Я знала,
Сколь ты непостоянен, и хотела,
Боясь быть брошенной, как та фимнафка,
Тебя любой ценою удержать,
А для того в твою проникнуть тайну
И ключ к неуязвимости твоей
Держать в своих руках. Зачем, — ты спросишь, —
Я предала тебя? Мне поклялись
Те, кто меня подбил, что жаждут только
Схватить тебя и содержать в плену,
Решила я, что, будучи свободен,
Ты вновь уйдешь опасностей искать,
И мне от страха за тебя слезами
Кропить придется дома вдовье ложе,
Тогда как здесь в плену ты у меня,
А вовсе не у филистимлян будешь
И я, ни с кем тобою не делясь,
Смогу твоей любовью наслаждаться,
Как ни нелепы доводы такие,
Всерьез их принимает суд любви,
Которая из лучших побуждений
Нередко зло творит, но за него
Всегда прощенье получает. Стань же
Как все и милосердием смягчи
Сталь мышц и непоколебимость воли.
Сильней других, но не гневливей будь. Самсон Так ловко ты, колдунья, умаляешь
Свою вину, чтоб отягчить мою,
Что вижу я? сюда приведена
Ты злобой — не раскаяньем. Твердишь ты,
Что подал я тебе пример. Упрек
Жесток, но справедлив. Я первым предал
Себя, и я готов тебя простить.
Но если ты со мною так сурова,
Так беспристрастно судишь мой проступок,
Ты и свои мольбы должна признать
Уловкою коварной. Нет, напрасно
На слабость не ссылайся! это слабость
К чеканным филистимским золотым.
И разве оправданьем эта ссылка
Не служит святотатцам и убийцам?
Порок всегда есть слабость. За нее
Не жди от бога и людей прощенья,
Любовью извинять себя не смей:
Тебе знакома не она — лишь похоть.
Любовь всегда к взаимности стремится,
А ты прибегла к средству, что могло
Лишь ненависть к тебе вселить мне в сердце,
Не тщись бесстыдство прикрывать бесстыдством —
Себя ты этим только обличаешь, Далила Коль скоро — в осуждение себе —
Ты слабость не считаешь оправданьем, —
Подумай, сколько выслушать пришлось
Мне уговоров, лести, наставлений, —
Решительнейший из мужчин — и тот,
Им уступив, себя не посрамил бы.
Сказав, что я на золото польстилась,
Ошибся ты. Правители, а также
Князья моей страны ко мне пришли,
Моля, повелевая, заклиная
И долгом филистимлянки, и верой
Свершить высокий и почетный подвиг —
Предать в их руки общего врага,
Сразившего столь многих наших братьев.
От них не отставали и жрецы,
Твердя мне, сколь богам я угодила б,
Хулителя и недруга Дагона
В сеть уловив. Что противопоставить
Я столь весомым доводам могла?
Одно — любовь к тебе. Она упрямо
Всем убеждениям сопротивлялась,
Пока я не склонилась наконец
Пред истиной, в бесспорности которой
Вовек не усомнились мудрецы:
Там, где заходит речь о благе общем,
Смолкают наши личные пристрастья.
И я нашла, что долг и добродетель
Велят мне эту заповедь блюсти. Самсон Я знал, змея, что все твои извивы
Ведут лишь к лицемерью и обману!
Будь искренней твоя любовь ко мне,
Как ты твердишь, совсем иные мысли
И действия она тебе внушила б.
Тебе, кто предпочтен мной дочерям
Народа моего, женою назван,
Кого любил я, как сама ты знаешь,
Не потому свою открыл я тайну,
Что легкомыслен был, а потому,
Что отказать ни в чем не мог любимой.
Сейчас ты видишь недруга во мне.
Зачем же раньше избрала в супруги
Врага одноплеменников своих?
Жена должна отречься ради мужа
От родины. Я был меж филистимлян
Чужим и лишь себе принадлежал,
И ты не им, а мне принадлежала.
Они, злоумышляя на меня,
Просить тебя о помощи не смели —
Законам и природы и людей
Противно это. Счесть должна была ты
Их шайкой заговорщиков, для коих
Отечество — и то лишь звук пустой,
А не повиноваться им. Но тщилась
Ты угодить своим богам, хоть боги,
Прибегшие в борьбе к безбожным средствам,
С идеей божества столь несовместным,
Суть идолы, которых не пристало
Страшиться, почитать и защищать.
Как без одежды оправданий лживых
Ты в наготе своей вины мерзка! Далила С мужчиной споря, женщина всегда
Неправой остается. Самсон Не хватает
Ей слов или дыханья, как тебе,
Когда меня ты плачем изводила. Далила Я безрассудно просчиталась там,
Где на успех надеялась. Прости же
Меня, Самсон, и научи, как мне
Загладить вред, что нанесла тебе я,
Дурным советам вняв. Не надо только
Так сокрушаться о непоправимом
И так себя корить. Лишен ты зренья,
Но в жизни много есть иных утех —
Их нам даруют остальные чувства
У очага домашнего, в покое,
Где не страшны опасность и тревоги,
Что в мире дальнем зрячему грозят.
Я обращусь к владельцам филистимским,
Которые наверняка дозволят
Из этой отвратительной темницы
Мне увести тебя к себе домой,
Где будешь ты со мною, для которой
Стеречь тебя — не труд, а наслажденье,
До старости жить в счастье и довольстве,
Имея все, чем возместить могу
Я то, что ты из-за меня утратил. Самсон Нет, нет, без нужды мне твои заботы!
К чему они, коль мы давно чужие?
Не почитай меня глупцом, который
Вновь, как когда-то, ступит в твой силок.
Познал я слишком дорогой ценою,
Сколь ты искусно расставляешь сети.
Твой голос колдовской, волшебный кубок
И чары больше надо мной не властны:
Я научился уши затыкать,
Чтоб не могла ты в них шипеть, ехидна.
Коль я, твой муж, в расцвете лет и сил,
Когда меня все чтили и боялись,
Тебе внушил лишь ненависть и злобу,
То как же ты со мной поступишь ныне,
Когда я слеп и малого ребенка
Беспомощнее? Как ты будешь мною
Пренебрегать, гнушаться, помыкать?
Каким я оскорблениям подвергнусь,
Став у жены рабом и приживалом,
О чьем поступке каждом, каждом слове
Своим князьям ты будешь доносить?
Нет, даже рядом с этою темницей
Твой дом, куда я не войду, — тюрьма. Далила Дай мне припасть к твоей руке хотя бы. Самсон Не смей, коль жизнью дорожишь, иначе
Тебя, взъярясь, порву я на куски!
Прими издалека мое прощенье
И уходи. Оплачь свою измену,
Равно как достохвальные дела,
Которыми меж знаменитых женщин
Стяжала место ты. Пусть золотые
Тебя утешат во вдовстве. Прощай! Далила Я вижу, к просьбам глух ты, словно ветер
Иль море. Но и ветер, утомясь,
Мир заключает с морем, море — с сушей;
В тебе же гнев вскипает вновь и вновь,
Как буря, что вовек неукротима.
Затем ли я искала примиренья,
Чтоб мне ответом ненависть была
И со стыдом ушла я, унося
На имени своем клеймо позора?
Ничто нас больше не соединяет.
Тебя я отрекаюсь — так мне лучше.
Умеет двуязычная молва
Трубить одно и то же на два лада:
И превозносит и чернит она
Одновременно наши имена.
Мое, среди обрезанцев, в коленах
Иуды, Дана, как и в остальных,
Во все века пребудет воплощеньем
Бесчестья и супружеской измены,
Предметом осужденья и проклятий.
Зато в моей отчизне, — что важней, —
В Екроне, Газе, Гефе и Азоте
Я знаменитой женщиною стану.
На празднествах, при жизни и посмертно,
Мне будут петь хвалу за то, что я
Спасла, презрев супружеские узы,
От грозного врага страну родную.
Мой прах, цветами гроб увив, восславят,
Как на горе Ефремовой Дебора
Воспела Иаиль, чья длань Сисаре
Во время сна вонзила кол в висок.
Не так уж худо видеть, как повсюду
Тебя признательностью окружают
За преданность и за любовь к отчизне,
Которые ты делом доказала!
Кому в обиду это, пусть клянет
Свою судьбу, а я своей довольна. Хор Как кроткою змея ни притворялась,
А выпустила жало, уползая! Самсон Пускай уходит. Бог прислал ее,
Чтоб усугубить стыд глупца, который
Такому аспиду святую тайну,
Поруку сил и дней своих, доверил. Хор Как властна красота! Пусть даже ей
Уже не воскресить любовь былую,
Нас все равно она, как встарь, волнует,
И мысль о ней мы отгоняем прочь
Лишь с тайным сожалением и болью. Самсон Любви подчас размолвка не вредит,
Но брак вовек с изменой несовместен. Хор Ни одному мужчине не дал бог
Так много красоты, ума и силы,
Чтоб женщина ему не изменила.
Как угадать, что нужно ей?
Ты б сам не мог
Друзьям фимнафки иль Далилы
Задать загадку потрудней
На трех- иль семидневный срок. Разве могла б иначе фимнафка
С брачным другом твоим,
Столь в сравненье с тобою ничтожным,
Столь поспешно возлечь;
И, вслед за нею, Далила,
Брачный обет презрев, у супруга
Снять с головы роковую жатву?
Не оттого ль так у жен ведется,
Что, наделив их прелестью внешней,
Мало ума им дала природа,
В силу чего они не умеют
Благо злу предпочесть?
Иль оттого, что они чрезмерно
Склонны сами себя любить,
Значит, неспособны и быть
Вовсе иль долго другому верны? Женщина под покрывалом девичьим
Наимудрейшим из нас представляется
Ангелом кротости;
В браке ж она подобна занозе,
Коей ничем не извлечь из сердца.
В браке она — это яд тлетворный,
Враг, к добродетели путь преградивший
И греховной стезей
Нас влекущий вслед за собой
С помощью чар и соблазнов плотских.
Как корабль не разбить капитану,
Коль такой рулевой у кормила? Редкостно счастлив тот,
Чья способна жена
Быть достойной подругой!
Миром он наслаждается, ибо
Где добродетель сильней соблазнов,
Там блаженный покой царит,
Там свет неземной на земле горит.
Власть не зря над женой
Мужу господом вручена:
Эта власть, любою ценой,
Бе


Джон Мильтон
Ты с самых малых лет не предпочла
Пространный торный путь стезе безвестной
И ввысь, к вершине истины небесной,
С немногими крутой тропой пошла. Как Руфь и как Мария, избрала
Ты...
Полностью
Джон Мильтон
О соловей, чей зов так звонок в дни
Зеленого ликующего мая,
Защелкай, трели с ветви рассыпая, —
Пусть ввечеру глаза смежат они. Пока не начала в лесной тени
Стенать кукушка,...
Полностью
Джон Мильтон
С востока вслед за утренней звездой
Приходит май и щедрою рукой
На землю льет в лучах зари победных
Дождь желтых буковиц и примул бледных.
В юных душах, светлый май,
Пыл...
Полностью
Джон Мильтон
Нуждается ль, покинув этот мир,
В труде каменотесов мой Шекспир,
Чтоб в пирамиде, к звездам обращенной,
Таился прах, веками освященный? Наследник славы, для грядущих дней
Не...
Полностью
Джон Мильтон
Зачем мятутся столькие народы,
И ковы тщетно строят племена,
И восстают цари, и год от года Все громче меж князей хула слышна
На бога и помазанника божья:
«На вечные расторгнем...
Полностью
totop